Бьюсь об заклад, что Эйснер нетвердо знает, что такое и "гелиотроп", ибо, вместо того чтобы "увидеть" эти гелиотроповые бунинские молнии (замечательный оттенок лилового!) и услышать грозовой ритм стиха, он ни с того ни с сего вспоминает Игоря Северянина. Самые образные бунинские выражения, как, например, "сплошь темные глаза", которыми дедушка в молодости смотрелся в зеркала, эти "сплошь темные глаза", в которых особая прелесть старых портретов, с их внимательными, лишенными блеска глазами, почему-то навевают бедному Эйснеру какие-то анатомические кошмары. О бунинских рифмах он самого низкого мнения. Не из желания его смутить, а просто ради восстановления истины обращаю его внимание на то, что у Бунина рифма богаче, чем, скажем, у Гумилева (который, кстати, тоже рифмовал "гнезда" и "звезды", что Эйснер считает недопустимым).

Несколько раз Эйснер настолько невнимательно цитирует Бунина, что получается впечатление передержки. Ему не нравится бунинская чайка, с розовых лапок которой сбегает вода; но зачем же для объяснения своих чувств Эйснеру нужно сказать, что "розовая вода, сбегающая с лапок чайки, подробность невозможная"? Ведь никакой "розовой воды" у Бунина и нет. А вот другой, более хитрый, пример: Эйснер, приводя образцы бунинской "пошлости" (!), говорит, что Бунину все "радостно и ново", даже "уют алькова". Последние два слова, слепо вырванные из стихотворения, принимают как раз тот игривый смысл, который и хочет им навязать Эйснер. Насколько пошл этот прием, можно понять, обратившись к самому стихотворению, где просто изображается номер в хорошей гостинице, с видом на смуглый купол Исакия, который в заснеженные стекла смотрит "дивно и темно". Поэта радует это "финское утро", и яркий свет в номере, и уют алькова (альков значит углубление в стене для кровати), и "холодок сырых газет".